Александр Ковальчук

Сайт, посвящен творчеству писателя А. Ковальчука
Большая земля

Проклятие царского рода (новая редакция)

Этот текст подвергся процессу редактуры. (На сайте есть старая версия, оставлю её для истории) После всех полученных советов и правок мое самомнение забилось по диван и скулило, как сучка. Но позже я убедил себя, что это все для моей же пользы 🙂

Спасибо за сотрудничество Максу Маховикову (у него, кстати, есть свой ютуб-канал, где он разбирает ошибки начинающих писателей). А также Евгению Попкову. Хотя последний является редактором информационного стиля, а не художественной литературы, но он тоже знает в написании текста кое-какой толк.

За аудиоверсию отвечает Митика Закурин и его канал Мастерская историй

Порой бывает во снах

заключена правда, Эдди.

Что тебе приснилось?

С.Кинг “Бесплодные земли”

1

Темнота прихожей ослепила. В глазах плясали зеленоватые искорки и медленно плыли мутные желтые пятна. Я остановился, не в состоянии идти дальше.

На меня что-то налетело. Что-то мягкое, хрупкое и пахнущее абрикосами.

— Братец, ты вернулся!

План был такой — проскользнуть мимо слуг и родственников в спальню и забыться там сном до самого вечера. А ночью повторить свой поход.

Сестра застала меня врасплох, я чуть было не спросил “как ты здесь оказалась?” Но спохватился. Мой вопрос мог спровоцировать то, что мы в своем кругу называем “нежелательные последствия благородного происхождения” Мы не говорим об этом. Думать об этом тоже следует реже.

«Береженого и боги берегут» — так говорят патриархи Храма Корфы.

— Да, мышка, я вернулся, — мой сиплый голос пьяницы и гуляки не понравился мне. Я сделал вторую попытку, — я вернулся.

Вышло лучше.

— А я хотела посмотреть как там снаружи, — пискнула она. Прямо-таки маленькая опрятная мышка из детской сказки.

Я живу с сестрой в одном доме, но уже и не вспомню, когда в последний раз видел ее. Днем я сплю, а на ночь ухожу в портовый кабак, притон, где курят гашиш и опиум; или, на худой конец, — в бордель.

— Ты обещал сводить меня погулять. Помнишь?

Что-то такое я припоминал.

— Ладно, — сказал я, — На улице сейчас много красивых красных и желтых листьев под ногами. Вроде еще и на деревьях что-то осталось. А в ресторане “Три трески”…

— Ой, не рассказывай, не надо! Я же несерьезно! Ты же знаешь, мама будет сердиться, — и она прижалась ко мне сильнее, испугавшись, что и вправду сможет увидеть мир снаружи. Интересный и захватывающий. Когда-то и для меня он был таким.

Мне стало жаль это маленькое существо, и я сказал:

А мы быстренько. Туда и обратно. Еще ведь совсем рано.

Плуты и пьяницы хорошо умеют уговаривать. Пока плуты, молчат их хочется обходить стороной. Но стоит им открыть рот, и заискивающий тон начинает покорять сердца.

Она колебалась. Я даже не увидел, а скорее почувствовал, как она отрицательно мотает головой. Ее дыхание участилось. Наверняка, она уже представляла прогулку по большому и таинственному для нее городу. По осенним аллеям, засаженным деревьями с пышной листвой. Древесина, правда, ни на что не годится, но для романтических прогулок антураж — вкупе с брусчаткой — то, что надо.

И, конечно же, венец всего этого — тематический ресторан “Три трески”, стилизованный под что-то среднее между судовой столовой и портовым трактиром. Вечный запах разнообразной жаренной рыбы, приправленный красным и черным перцем, лавровым листом, куркумой и чесноком — вот что такое ресторан “Три трески”.

О, великие боги Храма! Чтобы получить хотя бы щепотку этих специй ко столу, городские головы, мелкие сеньоры и их еще более мелкие вассалы отдавали кругленькие суммы. Эти деньги в человеко-часах черни равны неделям работы.

Но что для корфийского виконта или графа обед в ресторане «Три трески», пусть даже приправленный самыми экзотическими специями? Просто обед…

Я почувствовал, что сестра пришла к какому-то решению.

Интерес победил осторожность. И вот мы совершаем одно из самых страшных преступлений дома Димиситов — идем гулять. В дневное время, когда нас могут увидеть люди.

2

В ресторане “Три трески” стоял длинный, через всю комнату стол — от входа и до противоположной стены. Стол был большой и широкий, и никакого неудобства посетителям отсутствие отдельных столиков не доставляло. Места обычно хватало всем. Кроме, конечно же, сегодняшнего дня.

Когда мы с сестрой, наконец, выбрались на прогулку, свободными были только два места по разные стороны стола в самом конце комнаты — там, где стол упирался в стену кухни.

Это мне не понравилось, но я подумал, что ничего страшного не произойдет, если сестра отдалится от меня на несколько шагов. Я осторожно подтолкнул ее под локоть и кивком головы указал на свободное место. Сам отправился на второе.

Я внимательно наблюдал за сестрой, когда она шла по другую сторону стола, опасливо и одновременно с интересом поглядывая по сторонам.

Вот она прошла за спиной у торговца Тито. Он получил титул барона несколько лет тому назад. “За вклад в развитие внутренних торговых отношений”. Пару лет назад я бы и руки не подал ему — такие люди, покупающие титулы, портят, будь она неладна, чистоту крови.

Но сейчас я понимал, что у Тито ясный ум, торговая империя, поставляющая половину всей древесины острова, и ведущее место в Гильдии. “Не говори, что имеешь право. Говори, что имеешь возможность” — вот его девиз. И он чертовски прав — что дают мне мои права и мой титул? Бесконечный кредит в борделях и портовых кабаках? Отличный бонус.

Следующими после купца и новоиспеченного барона, сидели трое неизвестных мне мужчин. Они живо болтали друг с другом. Какие-то мелкие дворяне из провинции. Ни опрятность одежды, ни возможность завтракать в одном из лучших ресторанов империи, не могут скрыть того, что они не на своем месте.

Я почти уверен, что троица приехала просить о снижении налогов. Отправили в императорскую армию на несколько крестьян больше, и теперь не хватает рабочих рук. Старая схема. Эти крестьяне обычно дохлые, с гнилыми зубами и согбенными спинами, умирающие от голода. Армия — спасение для них. Оттуда они возвращаются откормленными, дисциплинированными, и с кое-каким жалованьем за душой.

Рядом с дворянчиками за столом сидели виконты Рэйвены. Эмблемы воронов, выгравированные на серебряных наплечниках черных камзолов, длинные черные волосы, орлиные носы, белые, как мел, зубы.

После окончания военной академии они добровольцами отправились на Большую землю и примкнули к безумной военной компании Генерика Проклятого. Это они, рискуя головами и репутацией, за двое суток взяли Изобиль, врата от земель за горами, пока Генрик отвлекал основные силы на переговорах.

Мирные переговоры как отвлекающий маневр — не мудрено, что они и их сеньор были так популярны. Подло, низко? Победителей не судят.

Вот и сейчас они в окружении детишек и юношей со смехом рассказывали истории из солдатской жизни.

После виконтов сидели люди, которых можно было назвать вечными завсегдатаями. Они приходили и к моему отцу, когда тот устраивал приемы и балы. Шатаются от одного знатного дома к другому в надежде попасть в фавор.

Последним с другой стороны сидел человек в пестрых одеждах. Наверняка еще один купец, недавно ставший дворянином. Те же развязные манеры, слишком яркое убранство — желтый, красный, зеленый цвета. Слишком много украшений для мужчины — браслеты, цепочки, цветные шарфы, жабо. И этот ужасный сверкающий перстень на среднем пальце правой руки. Он даже не болтал, а скорее проповедовал, повернувшись вполоборота.

С моей стороны вообще ни одного знакомого лица. И хорошо — никаких расспросов и любопытных глаз.

Когда я сел к столу, ко мне подошел худенький официант. Я улыбнулся про себя — в настоящем портовом кабаке официант был дюжим вышибалой. Более хрупкий персонаж там бы просто не выжил. Я заказал сестре морского сома — очень вкусную бескостную рыбу, салат и стакан томатного сока. Себе только стакан вина — я ощущал похмелье.

Речи пестрого гражданина становились все более скользкими. Его жалобы на правительство были очевидны, но в то же время столь искусны, что ни один прокурор не смог бы уличить его в измене Родине и императору. Да к черту его. Я не за этим сюда пришел. Я переключил внимание на сестру.

Мой маленький серый мышонок. Она пропищала “спасибо” официанту и принялась за еду. Она аккуратно разрезала мясо рыбы, прежде чем насадить его на вилку. И время от времени быстро поглядывала по сторонам, быстро, боясь пересечься взглядом с кем-либо.

В первый раз за долгое время она вышла в люди. Возможно, в первый раз с тех пор, как выяснилось, что у нее тоже есть “нежелательные последствия благородного происхождения”.

Долгое время обещал я ей эту прогулку. Но она понимала, что я делаю это скорее из жалости. Ведь последствия могут быть самыми непредсказуемыми. Кроме, конечно же, той их части в которой они будут неприятными.

Я смотрел на ее довольные глазки, которые блестели, когда она бросала опасливые взгляды на посетителей, вход в кухню и на стойку бара. После долгого заточения ей было интересно всё — даже то, как бармэн протирает стаканы и ставит их на место. Как приносят на больших подносах заказы официанты и официантки в накрахмаленных передниках.

Как переливаются лучи солнца в неправильной формы граненых солонках. Как после лучи света падают на покрытый дубовым шпоном стол и играют всеми красками. «Она старается все запомнить», — подумал я, чтобы потом все это нарисовать. И я почти убедил себя в правильности импульсивного решения вывести ее ненадолго погулять.

Тем временем пестрый гражданин вел беседу о Южных островах со своими соседями слева.

Обещать, не значит жениться, – настаивал пестрый гражданин.

Южные острова не выполнили всех необходимых внутренних реформ, чтобы стать частью империи, – не соглашался его собеседник.

Увольте, у нас подешевела древесина, специи, а горючей смеси стало столько, что можем поджечь океан. Давайте и дальше пользоваться плодами их желания присоединится к нам. И никакой ответственности и необходимости их защищать.

Нет-нет, – похоже вечный фаворит готов был сточить язык, чтобы доказать свою точку зрения, – к тому же разве наши солдаты когда-то боялись драк?

Если наступит время присоединить их, то их присоединят. Как провинцию, не как полноценного вассала. В дело вступит герцог Генерик Проклятый и его верные псы виконты Рэйвены. Хоть я считаю Генерика и его солдафонов грубыми и неотесанными, но свое дело они знают хорошо.

— Что означает «грубые неотесанные солдафоны?» — неожиданно ворвался я в разговор, — А это ничего, что именно благодаря этим глупым солдафонам вы спите спокойно? А знаете ли вы, сколько получает жалованья военный? На это жалованье он кормит свою семью и еще помогает семье погибшего товарища. Вам бы хоть на месяцок оказаться в шкуре воина, тогда бы вы по другому заговорили!

— Не знаю, — спокойно ответил гражданин с другой стороны стола. — Да в общем-то, и не стремлюсь узнать, сударь. С чего мне оказываться в чьей-то шкуре, меня и моя вполне устраивает. Я купец, а не солдат. К тому же я не оскорбил их профессиональных качеств. И уж если на то пошло, никаких военных конфликтов нет уже несколько лет.

— Но они могут в любой момент возникнуть! Хоть завтра. И кто должен быть к готов в первую очередь? Не ваш ли грубый и неотесанный солдат?

— Вы утверждаете, молодой человек, что в скором времени может произойти военный конфликт нашего государства с кем-то? Или вы это так, в контексте si vis pasem para bellum («хочешь мира, готовься к войне»)?

А чёрти бы побрали центральный квартал Корфу. Одно неосторожно брошенное слово, и ты опять оказываешься в непрекращающейся политической игре. Правда не всегда в той роли, которая тебе по душе.

А и правда, на кой черт мне сдались все эти солдаты вместе с их семьями? У меня что, своих проблем нету?

— Это я так, образно выражаясь. Простите за грубость. Вино ударило в голову. К тому же мне пора, — я раскланялся и пошел к выходу, кивнув сестре.

3

После входа в дом сестра, смеясь, тихонько сказала:

— Я так и знала, что ты не сможешь сдержаться, ты тот еще балагур на самом-то деле. — и ударила меня кулачком в плечо. Так же мягко, как и говорила.

— Скажи лучше, как ты оказалась внизу у дверей с утра? — сейчас эта тема казалась безопасной

— Рабочие подумали, что дверь моей комнаты случайно захлопнулась, либо меня закрыли по ошибке. Вот им влетит от мамы, если она узнает, — она улыбнулась мне синими глазами.

— Вот им-то, как раз и не влетит, — голос прозвучал громогласно в пустынном зале. – А вот кому-то другому влетит. А ну отведи сестру наверх и запри. Ключ – мне!

Худой силуэт возвышался с резного балкона второго этажа. Тронутые сединой, собранные в диковинную прическу, волосы. Неудобное пепельное платье с кучей оборотов, лент и бантов. Диатомовые серьги и заколки из слоновой кости. Полный боекомплект. Даже дома все должно быть аристократично. И этот снисходительный взгляд, всегда снисходительный. В этом вся она. Ныне вдовствующая герцогиня и по совместительству моя мать.

«Однажды я стану герцогом, и никто, кроме Его Величества, не будет иметь надо мной власти» Никаким герцогом я уже не стану, понимал я. Быть мне номинальным маркизом, проживающим в родительском доме на правах близкого, но ни на что не претендующего, родственника. Такова моя судьба.

Стараясь не встречаться взглядом с матерью, я взял сестру за руку, и повел по лестнице наверх. Сделанного не вернуть, какими бы ни были последствия. А оправдываться, меня не учили.

— Задержись, — сказала мать, когда я проходил мимо — чтобы такого больше не было, — прошипела она в самое ухо. — С собой делай все, что хочешь. Но ты ведь не желаешь, чтобы твоя сестра кончила так же, как твой отец?

И она вручила мне ключ от комнаты сестры.

Конечно я не хотел, чтобы с моей сестрой случилось то же, что с отцом. И конечно я ощутил себя виноватым и оскорбленным после этих слов. Но ведь на это и был расчет, не правда ли?

4

Я отвел сестру в ее комнату. Ну его к черту этот ключ, который дала мне мать и который еще нужно куда-то нести… Ну его к черту все эти морали, которые последуют за этим.

И все-таки, какая она умница, моя сестра. Ей еще не так много лет, и она не успела превратиться в полноценную аристократку. Порой мне кажется, что в каком-то возрасте все женщины из знатного рода превращаются в злобных властных мегер. Учтивых и соблюдающих правила этикета с посторонними, и совершенно безжалостные в общении со своими. Это последнее я ненавижу больше всего.

Как только мы зашли, сестра тут же схватила альбом и принялась рисовать. Она будет во всех деталях передавать интерьер ресторана «Три трески».

Даже сидя дома, взаперти она умудрялась найти, что нарисовать. Это были и перерисовки старых картин, и рисунки по прочитанным книгам. Иногда она смотрела в окно, за какую-то минуту или две запоминала лица прохожих, их одежду и воспроизводила все в мельчайших деталях.

Я по доброму завидовал ей, у меня сейчас нет подобного занятия в которое я мог бы погрузится с головой. Было время, и я мог так же не замечать окружающего мира, погружаясь в книги или весь день занимаясь фехтованием.

Для меня это время ушло безвозвратно.

Стараясь производить меньше шума, я удалился в свою комнату.

Я был зол на мать и ту диктатуру, что установилась в нашем доме после смерти отца. Но она единственная не подверглась симптомам “проклятия царского рода”. А значит, она одна на данный момент, может управлять нашим наследством и семейными делами.

И она справлялась. О чем говорило хотя бы то, что налоги с нашей марки — которая находилась довольно далеко от Корфы — приходили вовремя. А значит в наших землевладениях, даже самых дальних, был какой-никакой порядок.

Нужно лечь и поспать. Сон всегда прогоняет дурные мысли.

Сейчас бы глоток чего-нибудь покрепче. Механически я обшарил пыльный чехол от виолончели — чем черт не шутит. Но там ничего не было. Посмотрел под полой, мой детский тайник. Но, увы, там я тоже не нашел того, что искал.

Зато там были старые картинки порнографического толка, которые лежали нетронутыми несколько лет. Я улыбнулся. Невинная детская шалость, маленький грешок, в котором я так боялся быть уличен.

Нахлынули воспоминания — в памяти всплыли лица друзей и подруг, однокурсников по лицею и институту. Тугой болью в сердце отозвались воспоминания о возлюбленных. Все они удалились от меня, стали частью прошлой счастливой жизни. Волна жалости к самому себе охватила меня. Впереди ждала прекрасная карьера, военная, или даже политическая. Если бы не эта чертова царская болезнь.

Всё началось года полтора назад с отца.

Глава семейства Эрик Димисит стал тревожным и раздражительным. Появились признаки усталости — бледное лицо, и синие круги под глазами. Ему стало сложнее концентрировать внимание на текущих вопросах. Но на это никто не обратил внимания. Может, отец проигрался в карты, может, прогорело какое-то дельце.

Всё это я услышал от других людей — сам я в то время был безумно влюблен, и ничем, кроме объекта своей влюбленности, не интересовался.

Последний раз я видел отца в живых пятнадцатого тертиума 1797 года. Я покинул дом в предвкушении сладостных поцелуев и нежных объятий.

На утро, когда я вернулся с ночной прогулки, мой отец уже был мертв.

Он лежал во всем своем герцогском великолепии, в парадном платье на большом столе в главном зале первого этажа. На глазах его лежали монеты.

На голову ему надели берет сиреневого цвета — символ Гильдии вольных художников. Берет этот он не носил уж много лет, или даже десятилетий, с тех пор, как кончилась его юность. К его боку же была приторочена шпага — символ еще одного юношеского увлечения, фехтования. В тот день, когда он стал герцогом у него уже не было времени ни на рисование, ни на упражнения со шпагой..

Эти воспоминания о юношеских увлечениях вызвали во мне даже большую грусть, чем факт смерти отца. Передо мной словно оголили неприятную правду — даже такие обеспеченные и властные люди, как мы, аристократы города Корфа, не можем позволить делать то, что хочется.

Подробности поведал мне советник отца, виконт Витте. Он рассказал о внезапных и бурных галлюцинациях, возникших у отца вечером. И о том, как отец беспричинно набросился на мать. Он пытался ее задушить, бормоча нечленораздельный бред. Мать моя, чистокровная аристократка, никогда не разлучалась со своим кортиком. Это и спасло ее жизнь. И погубило жизнь моего отца.

Дельце ловко замяли — ни слова о приступе галлюцинаторного безумия в протоколе Охранки. Вместо этого сердечный приступ. Рану отца зашили и убрали следы поножовщины в нашем родовом гнезде.

На перенаселенном острове уже лет пятьдесят как вошло в моду кремирование. Нужно было подождать три дня, и после церковного ритуала уже никто не выяснил бы правду.

Но слухи все-равно поползли — там, где есть свидетели, тайну не сохранить.

По прошествии трех месяцев я уже был близок к решению принять титул герцога и начать вникать в семейные дела. Но моим планам не суждено было осуществится.

Первый приступ был чем-то средним между амнезией и белой горячкой. Я содрал обои у себя в комнате и начертал шпагой на стене фигуру отдаленно напоминающую птицу.

После этого случая в нашем доме появился маленький плотный человечек, доктор медицины, если верить диплому.

Он долго и пространно говорил про дофаминовые и ацетилхолиновые цепочки в мозгу — я ничерта не понял. Не понимаю страсти врачей объяснять специфику заболевания неизлечимо больным. Впрочем, рассказал он и о методах лечения. Вернее облегчения, потому как я уже сказал — конец всегда один — полная утрата дееспособности. Вопрос лишь в том, когда она наступит.

— Главное, это спокойствие. Нельзя подвергать нервную систему даже малейшим стрессам, — менторски говорил врач, — Я понимаю вас, молодой человек. Вы хотите спросить, как же тут быть спокойным. Я вам дам совет. Неофициальный. Официально я выпишу вам успокоительные травы. Но советую пить побольше спиртного. И вы будете жить еще много лет.

Потом врач приходил пару раз в неделю — по моему согласию и за отдельную плату — вводил мне подкожно морфий.

Вскоре похожая ситуация повторилась и с сестрой. Но я предпочел вообще не интересоваться тем, как проходит течение ее болезни и какие методы лечения врач испытывает на ней.

А пока я “лечился”, нашей матери приходилось заниматься делами. Вплоть до того, что она покидала столицу на несколько месяцев и наводила порядок в нашей родовой марке на материке. Вытаскивала на себе то, чем должен был заниматься я после смерти отца. Тем не менее, я ее ненавидел.

Возможно моя ненависть была связана с тем, что она не была мне родной матерью. Мой отец женился на ней, когда мне было пять лет. А может, чувства вызывал тот факт, что она смотрела на меня как на пустое место. Но не им ли я был сейчас?

С этими тяжелыми мыслями я и улегся спать.

5

Проснулся я с чувством глубокого опустошения, я называю его «постпохмельный синдром».

В комнате было свежо и влажно. На улице бушевала настоящая буря. С молнией и грозой. Крупные капли барабанили в окна. Такое бывает на нашем острове, расположенном в северных водах. Я бы даже сказал, что “лето у нас случается иногда», как метко подметил мрачный поэт Корвин.

По ощущениям был второй или третий час ночи, возможно, близилось к утру. Слишком поздно, чтобы куда-то идти. В это время не очень то и поболтаешься по нашему аристократическому кварталу. Даже будучи маркизом я не хотел объясняться со стражей. Стража у нас, в квартале как в Царстве Небесном — непреклонна и неприкосновенна на службе.

Но что-то заставило меня подняться с постели. Какое-то ощущение. То, что я сначала принял за «постпохмельный синдром», было смешано со смутным ощущением тревоги. Я испугался, потому что именно тревога зачастую предшествует приступу «царской болезни»

Я подошел к окну, посмотрел на улицу. Окна моего второго этажа выходят в город, а не во внутренний двор. На улице — совершенно пусто. Так мне вначале показалось. Лишь мокрая брусчатка и окончательно ободранные ветром деревья. Но когда сверкнула молния, я увидел женскую фигуру, которая что-то прижимала к своей груди. В женщине я не узнал ничего знакомого — дождь лил как из ведра, сплошной стеной и размывал ее очертания.

Но я почуял, что это моя мать. В этот миг я ощутил себя легким, как перышко, и совершенно обессиленным. Казалось я должен был в тот момент что-то понять, какая-то странная навязчивая мысль крутилась у меня в голове.

Я быстро натянул штаны на модных в ту пору подтяжках, накинул кафтан, влез в туфли и стрелой полетел на улицу.

Несколько мгновений, и я уже у парадного входа. Засов откинут, я его даже не ощупал, просто распахнул дверь и вышел под дождь.

Силуэт матери зловеще выглядел в свете сверкающих молний. Даже теперь я не мог ее узнать, но уверенность в том, что это была именно она, возросла. Она стояла метрах в десяти от меня прямо посреди мощеной дороги, спиной ко мне.

Я услышал ее бормотание. Я не понимал что она говорит, но начал приближаться, шаг за шагом. Наконец, услышал:

— О нет, я не отдам тебя им. Я не отдам тебя им. Они не получат тебя, — это был ее голос. Но тон совершенно не ее. Ни нотки холодного самообладания.

Сверток у нее в руках был похож на пеленки.

— Матушка? — окликнул я фигуру. Но она не отреагировала. Я был уже в каких то двух-трех шагах.

— Я родила тебя на свою беду и погибель, — я остановился, — Но я не жалею. Ты лучшее, что у меня есть. Что же нам с тобою делать? Эти мерзкие свиньи узнали про тебя. Они носят гербы воронов, и у них красивые лица. Два дьявола! Явились ко мне, «герои войны»… Разве герои так обращаются с женщиной гораздо более высокого положения? Я — герцогиня Катерина Димисит. Они узнали, узнали о тебе, но кто же им о тебе рассказал? Кто же это был? Может это мерзкий выродок, именующий меня своей матерью, этот наркоман, пьяница и блудник? Он любит совать свой длинный нос не в свои дела.

— Они пришли, и решили шантажировать меня! Меня, герцогиню!!

Я все понял. В подтверждение этой ясности сверкнула молния, осветив всё вокруг в мельчайших деталях.

Я не хотел верить. Лучше бы я был сейчас в стельку пьян, и ничего не понимал. Звук грома догнал молнию, и я вздрогнул.

— Ты моя дочурка, ты должна была стать моим будущим. Твой отец не этот грязный грубый солдафон. И у тебя ничего общего с его отпрысками. Эта гадкая ленивая девчонка. Когда я рожала ее, думала она разорвет мне утробу. Но откуда же они узнали о тебе! Да, это мог быть только мой мерзкий «сыночек», рассказал им всё, наверняка. Юродивый. Какой глупый, задумал получить титул герцога. Ведь эти люди хотели именно этого, чтобы мой “сыночек” стал герцогом, чтобы не отказывался от титула! Ахахахаха. А иначе они заберут тебя у меня. Обвинят меня в измене мужу! Разве можно назвать изменой то, что я делала? У него член то не стоял уже много лет с тех пор как он заделал эту серую неприглядную мышь. А внимания мне он уделял не больше чем вшивой служанке. О да, я знаю, что мы с тобой сделаем. МЫ с тобой вечно будем вместе. Я знаю как это устроить, моя маленькая принцесса. Извини меня, но я должна… ты недолго будешь одна. Я через минутку последую за тобой! Мы встретимся с тобой на небесах, под сенью Храма. Только полюбуюсь еще какая ты у меня красивая, и сразу за тобой.

Она раскрыла верхнюю часть свертка и поцеловала его. Из свертка донесся плач. Это был младенец. Совсем маленький.

Благородная герцогиня Катерина Димисит изменяла своему супругу. Либо перед его смертью, либо сразу после нее, что было одно и то же по законам Корфы.

Так вот как она наводила порядок в наших имениях. Где-то на пятом месяце беременности, когда становится заметен живот, уехала на материк.

Она привезла и держала своего отпрыска в доме моего отца, и я даже не знал этого. Как же такое могло случится? Я не хотел знать, или был все время под кайфом и поэтому ничего не замечал?

Взгляд ее был абсолютно пуст — как у той рыбы, что подавали прошлым утром в ресторане «Три трески». Ребенок у нее на руках орал громче, его голос пробивался сквозь шум дождя. Сколько ему сейчас? Не более пары месяцев.

Она еще больше приоткрыла сверток, и наклонилась над брусчаткой. Я понял, что она хочет сделать.

Ни разу не видел я чтобы она так на кого-нибудь смотрела. Дрожащими губами она поцеловала лобик малыша.

Я не мог стоять и смотреть, как эта женщина убивает ребенка. Я попытался вырвать у нее сверток.

Но когда я коснулся ее руки, она словно проснулась. На лице появилась ухмылка. Она наклонила вперед голову и смотрела на меня исподлобья, словно дикая кошка. Еще чуть-чуть и зашипит.

Одним прыжком я свалил жену моего покойного отца с ног.

Ребенок заорал пуще прежнего. Но его не приложили головой о каменную дорогу. Я сидел сверху на женщине, которая еще совсем недавно была чем-то нерушимым в моих глазах.

Ее наманикюренные ногти впились мне в лицо. Но я уже держал ее горло у себя в руках. Держал его крепко. Ее ногти царапали лицо, но глаза мои были плотно закрыты, а подбородок был прижат к груди.

Я услышал ее хрип. Я ощущал как она дергает ногами. Что-то было в этом жутко интимное, пугающе естественное.

Я не знаю сколько времени прошло, но наконец она перестала дергаться.

Я отпустил ее горло, закрыл ей глаза, встал и посмотрел в лицо. Ей было за сорок, но при дворе моего отца, лелеемая слугами, она прекрасно сохранила естественную красоту.

И даже без макияжа, с растрепанными волосами лицо ее выглядело холодно и красиво. Мокрое платье облегало стройную фигуру, из под задравшейся помпезной юбки платья торчало гладкое бедро. Да, она определенно была очень красивой женщиной, почему я этого не замечал раньше?

Дождь пошел на убыль, выдохся. Словно, умирал вместе с ней.

Почему она не схватила кортик, и не пырнула им меня? Я не стал ее обыскивать, но был уверен что он при ней, приторочен к поясу, либо спрятан в бесчисленных складках юбки. А да и чёрт с ним, раз в сто лет и таким дуракам как я везёт.

6

Я взял сверток с малышом на руки, и пошел в дом. Малыш орал, но был цел.

В доме никто не проснулся, не услышал в шуме дождя и грома звуков борьбы. Я пролетел по дому и вылетел во внутренний двор. Мои глаза привыкли к темноте и я не боялся что-либо задеть. Я застучал в дверь флигеля. Дверь открыл розовощекий бородатый сторож в длинной выбивающейся из штанов сорочке. Он сонно и виновато смотрел на меня. Я отдал ребенка ему и приказал присмотреть.

Сам же отправился в башню.

Только сейчас я заметил, что меня всего трясет. Я подождал, пока успокоится дрожь и начеркал на листочке:

«Центральный квартал, domum Dimisit. Срочно прибыть. Dux Dimisit»

Конечно, герцогом я не был, но в тот момент ощутил моральное право поставить титул Dux под письмом. Титул моего отца.

Я оторвал незаполненную часть письма, чтоб вышла маленькая записочка. Облил ее тонким слоем прозрачного воска, чтобы она не намокла. Привязал записку к ноге птицы которая знала путь в башню стражи и выпустил ее. Возможно это тот же голубь, что год назад нес известие о том, что у дома Димиситов больше нет герцога.

После этого я спустился в погреб, чтобы налить себе вина и выпить бокальчик-другой. Нет, не напиваться, вусмерть, как обычно. А неспешно пригубить, распробовать на вкус.

Я знал, что нужно делать. Через пару минут я поднимусь в кабинет отца и начну заполнять и подписывать бумаги, которые были частью процессуальной волокиты по принятию титула. Теперь я был намерен получить его пренепременно. В конце концов я сын своего отца.

Сомнения в том, что моя болезнь реальна вызвали во мне новый прилив радости. Нет, в реальности болезни я не сомневался. Из-за замкнутости царского рода на самом себе и частом кровосмешении в нем случались болезни и мутации. Но вот лично я, был ли я болен? Лечил ли меня доктор? Ведь я его не знал до того, как он начал меня наблюдать и ставить свои уколы. К тому же требования виконтов были очень интересными, скажу я вам.

Когда прибудет стража я приму их при свете свечей и с печаткой герцога на правой руке. Я спокойно объясню, что случилось. Я почти уверен, что мое действие квалифицируют как самосуд. Но меня это не заботило сейчас.

Судить меня будут по всей строгости закона, но судить будут уже герцога. Герцог сам имеет право судить, в том числе и за супружескую измену. Надеюсь мои юристы выжмут из этой коллизии все, что можно.

Было жаль сестру, тяжело потерять обоих родителей за один год. Особенно, когда их убивают твои самые близкие родственники. Но она простит, я знаю. По крайней мере поймет. Она очень умная для своего возраста.

Я посмотрел на бокал вина в моей руке, оценил букет запахов исходящих от него. Неспешно пригубил. Мастера из Южных островов знают толк в виноделии.

Я чувствовал себя хорошо. Впервые за много месяцев.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Яндекс.Метрика